«То, что мы видели, страшно вспоминать»

Лилия Васильевна Селивёрстова из станицы Убинской хоть и не могла в силу юного возраста участвовать в тех кровопролитных боях, благодаря которым произошёл главный перелом в Великой Отечественной войне, но сполна почувствовала, какой ценой досталась нашим войскам победа. И до сих пор свежи воспоминания о пережитом.

Когда началась Великая Отечественная война, Лилия Васильевна Селивёрстова была ребёнком. Она родилась 22 мая 1935 года в Сталинграде. Её отец Василий Степанович, донской казак, работал на военном заводе «Баррикада», а мать Дарья Алексеевна училась в топографическом техникуме. Перед войной семья переехала в Клетский район, в хутор Перекопку.

— В хуторе жили мои дедушка и две бабушки, — рассказывает Лилия Васильевна. — Перекопка находится в четырёх километрах от хутора Мелологовского, где шли кровопролитные бои с фашистами. Те события описал Михаил Александрович Шолохов в романе «Они сражались за Родину».

Станица Клетская вошла в историю Второй мировой войны как место, где проходили самые ожесточённые бои с фашистами на Дону.

В то время, когда отец семилетней Лили воевал на фронте, она, мать и бабушка прятались в окопах в Перекопке.

— Помню, при контрнаступлении наших войск начались кромешные бои, — продолжает Лилия Селивёрстова. — С левой стороны Дона била наша «катюша», с правой —  немецкая, как тогда её назвали, «ванюша», а сверху бомбил немецкий бомбардировщик «Рама». Мы сидели в эпицентре в окопах по 8-12 человек, и всё сыпалось на наши головы. Перекопка тогда переходила из рук в руки по пять раз в сутки. А когда немцы занимали хутор, нас бомбили наши «ястребки». Опять же, всё летело на наши головы. Рядом с окопом была колхозная ферма, её разбомбили, и она сгорела. У меня до сих пор в памяти истошный рёв животных и обугленные трупы перед глазами. Многие тогда потеряли своих родственников. Помню, как одна бабушка лишилась всей родни: дочери и внуков. Она сошла с ума, всё время кричала. Её даже немцы не трогали…

А когда папа моей подруги дядя Миша хотел вылезти из окопа, его застрелил немец. Поэтому, пока фашисты находились в хуторе, нам запретили высовываться. Больше суток мы провели в окопе, не хватало воздуха и очень хотелось пить. 

Вскоре семья решила отправиться в сторону станицы Перекопской. Среди ночи Лилия, мама и бабушка двинулись через минное поле, где лежали убитые солдаты и лошади.

— Когда мы бежали, в нас начали стрелять и немцы, и наши. Они же не видели, что мы — свои. Нам ничего не оставалось, как прятаться под трупы.

Когда 2 февраля 1943 года наши войска выбили фашистов из Перекопки, семья вернулась домой.

— То, что мы увидели, — страшно вспоминать, — рассказывает Лилия Васильевна. — Хутор как будто был стёрт с лица земли. Ни одного двора и дома. Хаты были сожжены, сплошное снежное поле, стояли одни лишь немецкие танкетки и наши полуторки. Я заглянула в танк, а там — полностью сгоревший экипаж. Жить было негде, люди ночевали в землянках, погребах и блиндажах. Есть тоже было нечего, поэтому мы собирали колючки и семена подорожника и заваривали их кипятком.  Половина населения умерла от голода. Посреди хутора вырыли большой котлован, и в него свозили трупы бойцов. Сейчас там большая братская могила.

В первый класс Лилия Васильевна пошла в восемь с половиной лет — в немецких ботинках, пальто из плащ-палатки и маминой фетровой шляпе. Вместо чернил использовали разбавленную сажу, а обрывки газет стали тетрадями.

В мирное время Лилия Васильевна окончила Новочеркасское медицинское училище. Девять лет вместе с мужем работала на севере в геологической партии. Потом по направлению в 1965 году попала в Краснодарский край, в станицу Убинскую. Окончила культпросветучилище в станице Северской и проработала более 40 лет заведующей клубом станицы Убинской, является заслуженным работником культуры Кубани.

Сейчас Лилия Васильевна Селивёрстова — старейшина двух станиц, Азовской и Убинской, и председатель убинского совета ветеранов.

Оксана Драч

Сашка

Жил в Перекопке Сашка-весельчак, среди друзей он заводилой был.

Отбоя не было у Сашки от девчат. Заядлым гармонистом Сашка слыл.

Красивый, статный, бравый паренёк, глаза у Сашки — омут голубой.

А Сашке было, право, невдомёк, что голову вскружил он не одной. 

Работал Сашка трактористом в поле, а вечером, схватив гармошку, — в клуб.

Играл девчатам краковяк и польку, не ведал он, что к нам враги придут.

Но вот пришла негаданно беда. Все Сашкины друзья и он ушли на фронт.

И опустел наш клуб, гармошка замерла, не слышно девичьих высоких нот.

Он был ведущим в экипаже танка, с боями шёл на запад, на Берлин.

Таким отважным был наш парень Сашка, казалось всем, что он непобедим.

За храбрость, мужество и бравую отвагу

Он орден Славы трижды получил и гнал фашистов он до самой Праги.

А сколько подвигов наш Сашка совершил! И на своём «коне» громил он вражьи танки,

Вступил в неравный бой он с «тиграми» врага. По танку вдруг ударила болванка,

И сразу наступила темнота. Померк весь свет, и смерть тисками сжала.

Косая, не спеши, нажми на тормоза. Держись, танкист! Боль нестерпимой стала,

Осколком Сашке выбило глаза. Погиб весь экипаж, лишь Сашка жив  остался.

Казалось, что из мёртвых он воскрес. Бывали дни, он с жизнью расставался.

Но всё же жизнь взяла своё наперевес. Вот если б Сашка видел хоть немножко,

Ведь детки дома ждут, не знают, что слепой, и бедная подружка та, гармошка,

Что провожала гармониста в бой. Стал приходить в себя он понемножку:

«Не я один такой, и всё же надо жить!» И стал играть он в клубе на гармошке,

Ведь как-то надо Родине служить! А Сашкой жизней пережитых столько,

Порой становится совсем невмоготу. Танцуют детки краковяк и польку,

Лишь Сашка видит боль и темноту. Держись, солдат, как ни было бы горько!

Живи, солдат, ведь жизнь у нас одна. Играет Сашка краковяк и польку,

А на груди пылают ордена.

Лилия Васильевна Селивёрстова