«Дома мы нашли какой-то мешочек из кожи и по очереди жевали». Воспоминания блокадника

Михаил Алексеевич Стеценко попал в блокаду четырёхлетним ребёнком и, конечно, не мог тогда осознать весь ужас происходящего. В последние годы он поселился в посёлке Ильском, и нам посчастливилось встретиться. К сожалению, он уже ушёл из жизни, но его воспоминания останутся с нами…

Когда услышал слово «война»

«Родился я в Ленинграде в июне 1937 года. У меня было два брата. В 1941-м старшему было лет пятнадцать, младшему – полтора годика.

Когда началась война, как-то сразу изменился привычный уклад жизни. Прежде мы, мальчишки, бегали во дворе, играли, и вдруг – никого на улицах.

Двое соседских ребят из тех, что постарше, однажды появились в нарядной военной форме. Женщины стали плакать, обнимать их, а мы не понимали: зачем горевать, когда они такие красивые? Оказалось, ребят провожали на войну.

Когда сообщали о воздушной тревоге, все подхватывали детей и бежали в подвалы. Во время одной бомбёжки в подвал принесли соседского мальчика, у него оторвало руку и ногу. Вот тогда мне стало страшно, я заплакал».

Холод и голод

«В декабре 1941-го стало очень холодно. Кое-как теплилось отопление. Приходилось жечь книги, а среди них были очень ценные экземпляры, до которых меня раньше даже не допускали.

Затем стало плохо с питанием, и в обиход вошло непонятное для меня слово – «менять». У мамы была шкатулка, в которой хранились какие-то дорогие и памятные вещи. Помню, она открывала её, плакала, а потом что-нибудь брала оттуда, заворачивала и уносила – менять.

Есть хотелось всё время. Был хлеб, иногда крупа. Дома мы нашли какой-то мешочек из кожи и по очереди жевали.

Отец работал инженером на Кировском заводе, где делали танки, и как-то он принёс домой кашу – видно, на заводе давали. Мы тогда хорошо поели и так радовались! Папа приносил такую кашу ещё пару раз. А потом он пропал. Как я узнал позднее, завод бомбили и он погиб во время бомбёжки».

«Мама заболела. Уходи»

Блокада стала жесточайшим испытанием для ленинградцев, способным не только забрать здоровье, родных, но и подкосить душевные силы, заставить забыть о сострадании, человечности. Не все смогли его пройти…

«Гулять нас не пускали. И даже просто выйти на улицу одному мама мне запрещала. Я тогда не понимал почему, лишь потом узнал, что в городе появилась такая страшная вещь, как каннибализм, и ребёнка могли приманить конфеткой, убить и пустить на мясо.

Младший брат постоянно плакал: недоедал, конечно. В итоге он умер от голода. Пришла соседка, они с мамой взяли его, завернули во что-то. Я думал, что он спит. Женщины ушли, а вернулись уже без маленького…

Каждый день, когда просыпались, мы видели, как мама ходила по дому, что-то делала, часто плакала. Но однажды, выбравшись из вороха вещей, в котором ночевали, мы обратили внимание, что мамы нет. Нашли её вроде бы спящей, принялись будить. И тут старший брат, который всё понял, сказал мне: «Мама заболела. Уходи».

Пришли какие-то женщины с повязками на рукавах, стали освобождать маму от одежды и нашли у неё на груди мешочек. Отдали его брату. А я ещё раньше заметил, что от каждого кусочка пайкового хлеба мама отрывала по чуть-чуть, а от своей нормы – половину, и куда-то это прятала. Оказалось, эти кусочки она собирала, чтобы у нас осталось хоть что-то съедобное, когда её не станет. Мне запомнилось, как брат, открыв этот мешочек, заплакал».

Сон казался спасением

«Меня привели в детский дом. Это была зима 1942 года – самая жестокая. Морозы стояли под сорок градусов. Мы спали на полу, расстелив какие-то одеяла и тесно прижавшись друг к другу. Кто-то плакал во сне: все же были обездоленные… Ночи были более-менее терпимыми, ведь можно было хоть как-то согреться. И днём мы всё время просились спать, от голода сил совсем не было. Женщины, что работали в детдоме, пытались нас растормошить, чтобы не замёрзли во сне. Некоторые дети исчезали. На вопросы, где этот, а где тот, нам отвечали: уехал домой.

В эвакуацию

Однажды нам сказали, что мы поедем в другой город, где жить нам будет лучше. Это означало эвакуацию. Я не запомнил, как нас переправляли по Ладожскому озеру, в памяти сохранилось лишь, как мы, закутанные, ехали в машине, а было очень холодно несмотря на то, что уже наступил май.

На другом берегу нас посадили в поезд, мы долго ехали и наконец оказались в каком-то доме, где было очень тепло. Это был детский дом в станице Удобной Краснодарского края. Там давали белый хлеб, такой вкусный после блокадного! Я прятал его под мышку, когда ходил гулять, чтобы никто не отнял.

Новая родня

«В детский дом то и дело приходили незнакомые люди, а дети кричали: «Возьмите меня! Возьмите меня!». Я был очень худой, с нарывами на теле, и меня забрали одним из последних женщина и мужчина в форме. Помнится, я легко смирился с потерей родных, наверное, потому, что был ещё мал, когда это произошло. Стал называть приёмных родителей мамой и папой.

Но однажды пропал и мой приёмный папа. Как я узнал позже, он ушёл в партизаны, став начальником штаба партизанского отряда Удобненского района.

Приёмная мама отвела меня к своей бабушке на хутор Фроловский Ставропольского края. Там война пока не чувствовалась. Я играл с мальчишками, люди держали животных, птицу, с едой неплохо было. Целую неделю я питался одним мёдом с их пасеки, ел его ложкой и молоком запивал – этим меня и вылечили от истощения».

«Не плачьте, ведь мы победили»

«Военные действия нас не коснулись. Лишь при отступлении немцев мы слышали выстрелы – как выяснилось, это партизаны напали на колонну.

Приёмный отец остался в живых. Его отряд разгромили, так как среди них оказался предатель. Спаслись единицы.

Мой старший брат Юрий, с которым я разлучился весной 1942 года, тоже выжил. Он участвовал в прокладке подводного кабеля для обеспечения Ленинграда электричеством, потом попал на фронт телеграфистом.

Мы с приёмными родителями снова поселились в Удобной, но часто переезжали, так как отец работал в милиции. День Победы я хорошо помню, это было в Апшеронске. Под утро, когда мы ещё спали, вдруг раздался стук в окно: «Алексей Тимофеевич, победа!».

Отец мой – это его звали – выскочил. Мы с ним побежали на площадь, где уже собрались люди. Кругом выстрелы, огни, все радуются, целуются, обнимаются. Но были и такие, кто стоял и плакал, они слишком много потеряли на войне. К ним подходили, успокаивали и говорили: «Не плачьте, ведь мы победили».

Анастасия Ложкина

На фото:

Миша Стеценко с приёмными родителями в послевоенные годы. Его родные мама, папа и маленький братик погибли в осаждённом Ленинграде