Честное имя в наследство

Ненаписанные воспоминания, или Слово о предках

Мои предки переехали на Кубань в ХIХ веке. Прадед Семён Фёдорович Наганенко — из-под Полтавы, прабабушка Елизавета Миновна — молдаванка. Они и ещё три семьи — Канцуры, Висторобские, Сгурские — взяли в аренду у помещика Волика триста гектаров земли. Так появился маленький хутор Воликов, который потом разросся в большой.

Прабабушку очень хорошо помню… Голова — в облаке из белых кудрей, брови и глаза чёрные, как нарисованные. Родила пять сыновей. Всё это были хлопцы бравые, трудолюбивые, талантливые. Селивёрст дослужился до унтер-офицера, погиб в турецкую кампанию под Арзерумом.

Во время НЭПа наши отцы построили на хуторе одиннадцать крепких домов.

И, в общем, жили хуторяне неплохо… до 1929 года. А потом началась коллективизация. Моего дедушку Якова Прокофьевича Шпака раскулачили. Семь его детей родственники разобрали. Кое-кто из близких подался в Донбасс.

А другой дедушка Митя сказал: «Давайте все в колхоз. Иначе разлетимся по белу свету, потеряем друг друга».

Так и сделали, записались в колхоз «Красный пахарь». Ну, а прабабушка умерла в голодном 33-м.

«Батя, батя, ты же не знал…»

…Война. Отец был командиром противотанковой батареи. 12 августа 1941 года мама получила от него последнее письмо. Я до сих пор его наизусть помню:

«Тоня! От вас война далеко-далеко. Она до вас не докатится. Мы стоим на берегу Днепра. Защищаем переправу. Река красная от крови. Береги, родная, себя и детей. Александр пусть заканчивает десятилетку и поступает в институт. Алексея отдай в ФЗУ. А Света, когда вырастет (сестре было полтора года), пусть поступает так, как хочет. Писать заканчиваю. Впереди танки…»

Батя, батя, ты же не знал…

…14 августа немцы захватили Северскую и, конечно, хутор Воликов. Когда в феврале 43-го уходили, все дома заминировали противотанковыми минами. Погибли в хуторе под взорванными домами 75 красноармейцев. И на линии окопов — 40. Так что в братской могиле похоронены 115 человек.

От нашего семейного гнезда осталось одно пепелище. Каким-то чудом на весь хутор один маленький домишко сохранился. В нём-то и поселились четыре семьи.

Я решил поступать в военно-морское училище. Мать документы спрятала, плакала, не пускала: «Ещё один вояка! Отца потеряли. И чтоб тебя потерять?».

«Не пойдёшь на трактор — в штрафбат отправишься»

Весной 1943 года пошёл работать в МТС прицепщиком. В школу нельзя было. Куда? Где жить и на что? Чем семью кормить?

Появилась новая мечта — стать артиллеристом, как отец. Говорил ровесникам: «Если Вовненко (военком) не возьмёт меня в армию, я его убью».

Но оказался на шестимесячных курсах комбайнеров. Вовненко пригрозил: «Не пойдёшь на курсы — в штрафбат отправлю».

С марта 44-го сел на трактор. Половина трактористов были девчата. Надо ж было кому-то хлеб растить.

Дали мне комбайн «Коммунар». Я на нём и в Северской, и в Ильской, и в Убинской хлеб убирал. Нет такого поля в районе, которого я не знаю. Да и сейчас брось меня с парашютом где угодно, упаду с завязанными глазами в чистом поле, пощупаю землю руками и отгадаю, где я. То ли это Деревеево, то ли Махновский колодец, то ли Макартэт. (Так когда-то назывался греческий хутор, которого лет сто уже и на свете нет, а название осталось).

В 45-м третий секретарь райкома партии Иннокентий Николаевич Потапов привёз мне прямо на поле за ударную работу отрез на рубашку и медаль «За доблестный путь в Великой Отечественной войне». А в 47-м получил район небывалый урожай. Шестнадцать человек удостоились звания Героев социалистического труда. А меня за то, что намолотил 8000 тонн зерна, награди­ли медалью «За трудовую доблесть».

Александр и Александра

В том же году, 22 ноября, я и женился. А было дело так. До работы был дурной. Бывало с пахоты или с сева возвращаюсь домой поздно вечером, а то и глубокой ночью. И непременно встречу на улице соседскую девчонку Шуру с коромыслом через плечо. Воду, значит, несёт. Срочно понадобилась. Слово за слово… Домой её провожу. Мне тогда было двадцать, а моей невесте — восемнадцать лет.

Сватовство смешное получилось. Я заснул после работы, а соседи, что сватать должны были идти, решили для настроения выпить по стопочке самогонки, да ещё по одной, да ещё… Я сплю, они пьют. На улице — поздний вечер. А в семье невесты сватов ждут. Потом уже бабушка Шуры прибежала: «Совесть у вас есть? Вы идёте сватать или не идёте?».

Здесь меня растолкали. Соседи вместе с дедом засобирались. Только все мы через невестин порог, а на нас — её отец с костылём (без ноги с фронта вернулся): «Не нужен такой жених и сваты такие не нужны!».

Шура, мать её, бабушка — в слёзы. Еле-еле моего будущего тестя успокоили. И была свадьба… Мой дед Дмитрий Семёнович, что мне вместо погибшего отца был, сказал тогда за столом две вещи:

— У нас в роду двоежёнцев не было. Александр! Александра! Чтоб до последнего вздоха вместе!

И ещё:

— Сумей отгребать от себя не заработанные тобой деньги.

Какие деньги? Страна только от войны в себя приходить стала. Люди ещё помнили, что такое голод. Но, видно, мудрым человеком был дед. Далеко смотрел.

А с женой мне повезло. Верный она человек. Если бы не она, я бы не стал тем, кем стал. Сутками дома не жил, работа такая. А сколько учился! Закончил с отличием техникум, потом институт, затем Ростовскую советско-партийную школу. А Шура дом держала, родила мне двух сынов — Алексея и Константина, а ещё дочку Олечку. А какая она труженица, моя Александра Семёновна. Я в колхозе 55 лет отработал, она — 45. Была табачницей, свинаркой, няней в детском саду, поварихой в лагере труда и отдыха «Нива». Особенно её борщи по всему колхозу славились. Иной шофёр или тракторист нарочно крюк сделает, чтобы у моей Семёновны пообедать.

Всё в жизни бывало. Но за 60 лет совместной жизни я жену ни царапнул ни разу, синяка не оставил. Да что там? Низко ей кланяюсь за всё то, что она сделала для семьи, для меня.

Как стал председателем

Когда работал на комбайне «Коммунар», песня появилась с красивыми словами: «Стеной стоит пшеница золотая. И ей конца и края не видать». Это настоящий гимн тех, кто сеет и растит хлеб. Убирал хлеб в Литве, в Белоруссии, в Брянской области, в Оренбурге, на Алтае.

Вернулся в 54-м со страды на Алтае. И наш председатель убинский казак Семён Иванович Куличковский назначил меня бригадиром в третью тракторную.

Все постройки там мои. И сейчас стоят. И лесополоса из ясеньков тоже моя. Первые деревца собственными руками посадил.

Прошло ещё четыре года. За хороший урожай подсолнечника и семян люцерны попал на ВДНХ. Там меня наградили серебряной и бронзовой медалями. К тому времени колхозы «Красный пахарь», имени Ленина, имени Ворошилова, «Звезда», «Социалистическое табаководство» слились в один и стали колхозом-гигантом «Заветы Ленина». Только земли в хозяйстве было 11000 гектаров, из них 9000 — пашни.

В августе 1958 года вызвал меня к себе Куличковский и колхозную печать протягивает:

— Я уезжаю на курорт в Минеральные воды. А ты за меня остаёшься.

У меня чуть сердце не остановилось:

— Как же так? Зерно на токах под открытым небом. Да и вообще уборка ещё не закончилась.

— Справишься.

Я сон от большого волнения потерял. Начал с того, что зерно под крыши в сараи, конюшни начал прятать. Складов-то тогда не было. А намочит дождь зерно — все труды насмарку. Женщин отправил табак ломать. А тут ещё фермы к зиме надо было готовить. На хуторе Энгельса сарай мазали вместе с женщинами. А потом вместе на пруд купаться.

Записку мне как-то подбросили. А в ней о махинациях со сдачей молока на завод. Без милиции следствие провёл и воров поймал.

Многому я за этот месяц научился, многое понял. Семён Иванович вернулся из отпуска, предложил правлению назначить меня заместителем председателя колхоза. Правление его поддержало.

И ещё одну проверку устроил мне председатель. Не было в колхозе ни хороших ферм, ни складов для зерна. Надо было строить, а для этого нужны были доски, брёвна. Выделили хозяйству делянку в лесу, в горах. Направили туда восемнадцать молодых мужчин, двух кухарок, четырнадцать пар лошадей.

Лес нужен был как воздух. Но не пошло дело. А почему? Начинают работать поздно, бросают рано. А тут ещё одна из кухарок из сахара, выделенного правлением бригаде лесорубов на чай и компот, приспособилась самогонку варить.

Стоял сентябрь. Послал меня Куличковский в лес прорыв ликвидировать. Поселился с бригадой лесорубов там же. Разработал прогрессивную оплату. Навёл порядок с дисциплиной. Кухарку-самогонщицу пристыдил и объявил на время заготовки леса сухой закон. А по ночам я при свете керосиновой лампы читал намахавшейся за день топорами бригаде роман «Овод». Спать никто не шёл, просили: «Читай дальше».

20 ноября делянка была свалена и вывезена. Вот по этому случаю устроили мы в бригаде большой сабантуй. Привезли в лес из колхозной кладовой флягу вина да флягу самогона. На славу повеселились. А главное — очень хорошо лесорубам заплатили. И началось в колхозе большое строительство. 1 февраля 1961 года на общем собрании колхозников потерявший зрение Семён Иванович Куличковский предложил народу избрать председателем колхоза меня. С ним согласились. В этой должности я проработал 38 лет.

 Сколько мы всего понастроили: молочный корпус и корпус по выращиванию свиней, мастерские и гаражи, полевые станы с саунами. Сколько мощной техники купили! Земля за заботу о себе платила сторицей. Рентабельность — за счёт зерновых и табака. В районе сейчас нет табака, а ведь сюда за опытом приезжали делегации из Грузии, Армении, Средней Азии.

Я не позволял ни брать, ни отнимать, ни растаскивать колхозное добро. Не разбогател, но наградами не обижен. У меня три ордена: Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции, «Знак Почёта», медали. Объездил с делегацией от края всю Европу и даже Африку. В 1971 году побывал в Америке. Стоим как-то в Нью-Йорке у здания ООН. Подошёл эмигрант, бывший соотечественник: «Неужели из России?» Костюм мой пощупал…

28 дней мы провели в США. Были в Вашингтоне, Чикаго, Лос-Анджелесе. И повсюду мне снился дом под железной крышей, мост у нашего хутора и белоствольные деревья на берегу речки…

В 1985 году с площади 4500 гектаров получили на круг по 54 центнера пшеницы. 2400 тонн! Все три тока были завалены. Места не хватало. Так мы ещё площадку в гараже зерном засыпали. Это был наш последний взлёт.

А потом дела в колхозе, как и в государстве, стали идти всё хуже и хуже. 2 февраля 1998 года сгорел свиноводческий корпус с 400 свиньями и поросятами. Это был шок. Всё вокруг стало разваливаться. Начались дележи. Насчитала бухгалтерия, что мой имущественный пай -110 тысяч рублей, у моей Семёновны — 56 тысяч.

Кто смог, получил деньги, но для большинства не хватило. Мы с женой оказались в числе последних. Мои ровесники потом спрашивали: «Что ж ты свой пай не взял? Ведь мог же!». А я им в ответ: «А что люди скажут? Что подумают? Что людям, то и мне».

У меня другое богатство: дети, внуки, правнуки и честное имя, которое я и оставил им в наследство.

Записала Людмила Бухало.