Несколько месяцев в осаждённом городе

Михаил Алексеевич Стеценко из посёлка Ильского попал в блокаду четырёхлетним ребёнком и, конечно, не мог тогда осознавать весь ужас происходящего. Сегодня же, когда он делится своими воспоминаниями, становится понятно: пережить такое не дай Бог никому.

Когда услышал слово «война»

— Родился я в Ленинграде в июне 1937 года. У меня было два брата. В 1941-м старшему было лет пятнадцать, младшему — полтора годика.

День, когда началась война, я не помню: всё-таки мне тогда было мало лет. Но зато помню, как сразу изменился привычный уклад жизни. Прежде как было? Мы, мальчишки, бегали во дворе, играли, и вдруг — никого на улицах, всех увели, спрятали по домам. Ещё помню, как мы заклеивали окна: я подавал бумажные полосочки, брат мазал их чем-то, а мама клеила.

Я тогда стал часто слышать от взрослых слово «война», но истинный смысл его не понимал: война ассоциировалась с нашими детскими играми в «войнушку». А тут ещё двое соседских ребят из тех, что постарше, однажды появились в нарядной военной форме. Женщины стали плакать, обнимать их, а мы не понимали: зачем горевать, когда они такие красивые? Оказалось, ребят провожали на войну.

Помню первые бомбёжки, звук метронома. Когда по большим чёрным репродукторам сообщали о воздушной тревоге, все подхватывали детей и бежали в подвалы. Во время одной бомбёжки в подвал принесли соседского мальчика, у него оторвало руку и ногу. Вот тогда мне стало страшно, я заплакал. А кругом всё грохотало, рушилось.

Пришли холод и голод

— Блокада началась 8 сентября 1941-го, а в декабре стало очень холодно. Кое-как теплилось отопление, нас закутывали во что-то. Приходилось жечь книги, а среди них были очень ценные экземпляры, оставшиеся, видимо, от дедушки, до которых меня раньше даже не допускали.

Затем стало плохо с питанием, и в обиход вошло ещё одно непривычное, непонятное для меня слово — «менять». У нас начали пропадать вещи: картина с морским пейзажем, глядя на которую, мы, дети, мечтали стать матросами, новое мамино пальто. У мамы была шкатулка, в которой, наверное, хранились драгоценности или какие-то памятные вещи. Помню, она открывала её, плакала, что-нибудь брала оттуда, заворачивала и уносила — менять.

Редко-редко мама давала нам по конфетке, а ещё, помню, суп стал невкусный, уже не такой, как довоенный. Был хлеб, иногда крупа. Есть хотелось всё время. У нас дома был какой-то мешочек из кожи, по очереди мы жевали и его.

Отец работал инженером на Кировском заводе, где делали танки, мы его почти не видели: он приходил вечером, а в ночь снова уходил. И как-то он принёс домой сваренную кашу — видно, на заводе давали. Мы тогда хорошо поели и так радовались! А вот мама снова плакала, говорила, зачем, мол, я сразу всё им отдала, завтра же будет нечем кормить. Папа приносил такую кашу ещё пару раз. А потом он пропал. Дни шли — а его всё не было. Мы спрашивали, где папа, мама отвечала: «Уехал». Как я потом узнал, завод тогда бомбили, и папа погиб во время бомбёжки.

Думал, что мама спит

Мы практически всё время сидели дома, гулять нас не пускали. И даже просто выйти на улицу одному мама мне запрещала, только в сопровождении брата. Я тогда не понимал почему, лишь позднее узнал, что в блокаду появилась такая страшная вещь, как каннибализм, и, как ни грустно об этом говорить, ребёнка могли приманить конфеткой, убить и пустить на мясо.

Младший брат постоянно плакал: недоедал, конечно. В итоге он умер от голода. Помню, пришла соседка, они с мамой взяли его, завернули во что-то. Я думал, что он спит. Женщины ушли, а вернулись уже без маленького… Наверное, я спрашивал о нём, не помню. Но что мне могли тогда ответить взрослые?

Каждый день, когда мы просыпались, всегда видели маму. Она, одетая в какое-то тряпьё, ходила по дому, что-то делала, часто плакала. Но однажды выбравшись из вороха вещей, в котором ночевали, обратили внимание, что мамы нет. Нашли её вроде бы спящей, принялись будить. И тут старший брат, который всё понял, сказал мне: «Мама заболела. Уходи».

Пришли какие-то тёти в мужских шапках, с повязками на рукавах, стали освобождать маму от одежды и нашли у неё на груди мешочек. Отдали его брату — возьми, мол. А я ещё раньше заметил, что от каждого кусочка пайкового хлеба мама отрывала по чуть-чуть, а от своей нормы — половину, и куда-то это прятала. Оказалось, эти кусочки она собирала на тот случай, чтобы у нас осталось хоть что-то съедобное, когда её не станет. Мне запомнилось, как брат, открыв этот мешочек, заплакал. Я, правда, не понял почему: вроде бы хлеба нашли, чего плакать-то?

Мне сказали, что мама заболела, её надо увезти в больницу. Больше я её не видел…

Сон казался спасением

Мы остались вдвоём с братом. Однажды к нам пришли двое — мужчина в военной форме и женщина. Сказали брату, что он должен явиться туда-то и что меня они возьмут к себе. Я давай плакать: как же так, папа приедет, мама вернётся из больницы, а меня отдадут чужим людям? Меня стали успокаивать, тётя достала какой-то чёрный сухарик, настолько чёрствый, что не разгрызть, дала его мне.

Помню, как меня привели в детский дом. Тогда, конечно, я не понимал, что это за помещение. Там было много ребят разного возраста, девочек и мальчиков, кто во что одет. Мне сказали: «Теперь ты будешь здесь жить». Я снова заплакал.

Это была зима 1942 года — самая жестокая. Морозы стояли под сорок градусов. В детском доме мы спали на полу, расстелив какие-то одеяла и тесно прижавшись друг к другу. Кто-то плакал во сне: все же были обездоленные… Ночи были более-менее терпимыми, ведь можно было хоть как-то согреться. И днём мы всё время просились спать, от голода сил совсем не было. Женщины, что работали в детдоме, пытались нас растормошить, чтобы не замёрзли во сне. Некоторые дети исчезали. На вопросы, где этот, а где тот, нам отвечали: уехал домой.

В эвакуацию

Однажды нам сказали, что мы поедем в другой город, где жить нам будет лучше. Это означало эвакуацию. Помню, сидим мы в каком-то вагоне, и вдруг взрывы, грохот. От страха мы прятались под полки, а женщины нас успокаивали. Я не запомнил, как нас переправляли по озеру, в памяти сохранилось лишь, как мы, закутанные, ехали в машине, а было очень холодно несмотря на то, что уже наступил май.

На другом берегу Ладоги нас, кажется, снова посадили в поезд, мы долго ехали куда-то. Наконец оказались в каком-то доме, где было очень тепло — это был детский дом в станице Удобной Краснодарского края. Вспоминается, что там был белый хлеб, такой вкусный после блокадного. Я прятал его под мышку, когда ходили гулять, чтобы никто не отнял.

Новая родня

В детский дом то и дело приходили незнакомые люди, а дети кричали: «Возьмите меня! Возьмите меня!» Я был очень худой, с нарывами на теле, и меня забрали одним из последних женщина и мужчина в форме. Помнится, я легко смирился с потерей родных, наверное, потому, что был ещё мал, когда это произошло. Стал называть приёмных родителей мамой и папой.

Но однажды пропал и мой приёмный папа. Как я узнал позже, он работал в милиции и во время войны ушёл в партизаны, став начальником штаба партизанского отряда Удобненского района.

Приёмная мама отвела меня к своей бабушке на хутор Фроловский Ставропольского края. Там пока не чувствовалась война — ни в разговорах, ни в условиях жизни. Я играл с мальчишками, люди держали животных, птицу, с едой неплохо было. Помню, целую неделю я питался одним мёдом с их пасеки, ел его ложкой и молоком запивал — этим меня и вылечили от истощения.

Какими увидел немцев

Первого немца я увидел там, во Фроловском. До сих пор перед глазами — маленький какой-то, сапоги на ногах болтаются, винтовка под мышкой. Зашёл крадучись к нам во двор и стал предлагать нам, мальчишкам, свою зажигалку в обмен на утку. А когда получил отказ, просто схватил птицу и убежал с ней.

Позднее я ещё видел немцев. Вдоль дороги ехали велосипедисты, весёлые молодые ребята, хохотали, играли на губных гармошках. Они были необычно одеты — в форменных шортах и рубашках с коротким рукавом, в пилотках с непонятным значком. Потом я узнал, что это были бойцы корпуса Эдельвейс, который воевал на Кавказе. Ночью проходили танки, орудия. Лошади у немцев были необычные — крупные, с мохнатыми ногами, прежде я таких не видел.

Немцы и к нам заходили, но Бог миловал. Один, мне запомнилось, показав на меня, сказал: «Мальчик не кальхоз». Это означало, что я не колхозный, не местный. Ребята же на хуторе были все крепкие, загорелые, а я — худой, бледный.

Когда немцев придавили под Сталинградом, они стали отступать с Кавказа. Это был декабрь 1942 года примерно. И вот они возвращались кто на чём: на быках, на санях, на коровах, на битком набитых машинах. Все перевязанные, оборванные, голодные. Заходили в дома, отнимали что только осталось. У бабушки стащили шаль, семена кукурузы в ведре. Ни уток, ни гусей уже ни у кого не было к тому времени.

Военные действия нас не коснулись. Лишь при отступлении немцев мы слышали выстрели — как выяснилось, это партизаны напали на колонну.

«Не плачьте, мы ведь победили!»

Приёмный отец мой выжил. Его отряд разгромили, так как среди них оказался предатель. Почти все погибли, остались только он и ещё, кажется, один партизан.

Приёмные родители вернулись, мы снова стали жить в Удобной. Отец работал по милицейской части, его переводили сначала в Апшеронск, потом в Тихорецк. Мы много раз переезжали, десятый класс я оканчивал в Староминской.

Мой старший брат Юрий, с которым я разлучился весной 1942 года, тоже выжил. Он участвовал в прокладке подводного кабеля для обеспечения Ленинграда электричеством, потом попал на фронт телеграфистом. После войны его отправили на Дальний Восток прокладывать линии электропередач.  Сейчас его уже нет.

День Победы я хорошо помню. Это было в Апшеронске, мы жили в отдельном доме. И вот спим ночью, и вдруг, примерно под утро, стук в окно и крик: «Алексей Тимофеевич, победа!»

Отец мой — это его звали, сообщая о победе — выскочил. Мы с ним побежали на площадь, где уже собрались люди. Кругом выстрелы, огни, все радуются, целуются, обнимаются. Но были и те, кто стоял и плакал, кто слишком много потерял на войне. К таким подходили, успокаивали и говорили: «Не плачьте, мы ведь победили».

*  *  *

Михаил Алексеевич Стеценко был призван в армию в 1956 году, участвовал в ликвидации вооружённого конфликта в Венгрии. Из армии вернулся в Ленинград, поступил слесарем на Ижорский завод и проработал там с 1959 по 1995 год. Затем переехал с женой на Кубань, где и живёт поныне. Желаем ему здоровья, благополучия и мирного неба над головой!

Анастасия Ложкина.

Фото Геннадия Шкилёва.