Прости меня, безвестный лётчик Семён

Стыдно и обидно за себя и за Родину мне стало из-за сегодняшнего цинизма немецкого руководства, который заставил меня вспомнить об одной не очень приятной поездке в Германию.

Начало 1990-х. Выживает кто как может. Дочь растёт. Квартира служебная. Работы нет. Я, человек с университетским образованием, начал ездить с баулами в Польшу.

Моим соседом по даче был Николай — «Фольксдойче», то есть советский немец. Я как-то прочитал ему целую лекцию о том, что теперь все бегут на Запад, а ему и сам Бог велел. Через год Коля уехал. Но за это время мы сблизились, я знал, где он живёт, и нашёл с ним связь.

После целого ряда перипетий оказался в поисках работы в Германии, где в Гайслингене меня встретил Николай. Накатав много километров, я с большим трудом устроился к фермеру. Ему не нужен был работник, но взял из-за моей настойчивости за сто марок в неделю.

Определили меня подсобником на строительстве дома для старшего сына хозяина Штефана. Так тяжело, как в тот месяц в Германии, я никогда не работал. И раствор в вёдрах по этажам таскал, и отбойным молотком работал с такой интенсивностью, что потом приходилось по ночам плакать от боли в суставах. Работал я как проклятый, боясь отказа. Хотелось доказать, что я хороший работник.

Жить меня определили в цокольном этаже хозяйского дома. Стол был общий с хозяевами, и именно за приёмами пищи я понял, что моя работоспособность ему понравилась.

Через несколько дней на стройке стал ненадолго появляться невысокий, коренастый, с большим красным носом человек, который меня сторонился. Причину этого я осознал позже, когда сообразил обращаться к нему не на немецком языке, а на смеси русского с польским.

От младшего сына фермера Мартина я узнал, что он чех. Жил он в том же цоколе, в соседней комнате. А не встречались мы с ним потому, что работу он начинал в шесть утра на свинокомплексе. День ото дня, все больше общаясь, мы нашли общий язык. Я был благодарен судьбе за встречу с Карелом. Он оказался очень смешливым человеком, пребывающим всегда в хорошем настроении. Тайна его всегдашнего благодушия открылась быстро. Он постоянно находился «под пивом». Надо сказать, что в день я получал шесть бутылок пива. Поначалу я его не пил, так как не любил, и собирал бутылки в сумку, зная, что в воскресенье приедет «фольксдойче» Николай, заберёт меня к себе в гости, и мы хорошо посидим. Но постепенно я осознал, что «под пивом» тяжкий труд даётся легче.

Младшего сына хозяина Мартина, который всегда находился на стройке в роли надсмотрщика, Карел за глаза называл Мюллером. Вся тематика шуток Карела была замешана на сюжете нашего фильма «Семнадцать мгновений весны», который, как выяснилось, был очень популярен в Чехословакии.

Позже я стал встречать в цоколе и на территории хозяйства ещё одного человека. Высокий, худой мужчина, стриженный под ёжик. Под короткими волосами виднелись многочисленные шрамы. Несколько раз я слышал, как понукал Мартин, довольно резко и пренебрежительно. Приходилось слышать и обращение к нему жены фермера. Женщина пренебрежительно и брезгливо понукала седовласого мужчину, который после её окриков с глупой улыбкой бежал выполнять поручение. Обращались они к нему «Симон».

Я очень пожалел этого пожилого человека и подумал, что это какой-нибудь обделённый умом их бедный родственник. К столу он никогда не появлялся, встречался мне редко, и я о нём почти не вспоминал.

Постепенно меня стали привлекать со стройки и на свиноферму. Теперь мой рабочий день начинался в 6.00. Тут-то я и стал чаще встречаться с Симоном. Попытавшись как-то обратиться к нему и получив в ответ только мычание, я утвердился в мысли, что он слабоумный. С детства приученный к состраданию, сетовал про себя, что грешно использовать труд своего обиженного судьбою родственника как рабский — только за стол и крышу. А трудился он на ферме наравне со мной и Карелом.

Однажды утром на стройке появился второй чех, молодой парень, сварщик по специальности. И в первый же его рабочий день они с Карелом устанавливали кованые ограждения на лестничных пролётах дома. Я занимался бетонированием пола. Чехи вели себя шумно, весело, так как уже изрядно «накачались» пивом. Вдруг появился Симон, принёсший часть от сборных кованых перил. Он прислонил изделие к стене и ушёл. И вдруг Карел сказал:

— Саша, он — русский.

— Кто? — не понял я.

— Он. Симон.

— Как так? — удивился я. — Он же родственник фермера.

— Нет, Саша. Он — лётчик. Спроси у Мартина.

Я обратился к сыну хозяина Мартину. Этот молодой немец весело и горделиво поведал, что Симон — сбитый во время Второй мировой войны русский лётчик, который долго был в концлагере. Шрамы на голове — после пребывания в гестапо. С тех пор он умалишённый. Все это Мартин рассказывал мне как веселую историю. Мартин так и не ответил, как Симон оказался у них на ферме и в каком статусе. Вспомнив, как с Симоном обращался тот же Мартин, я начал наливаться злобой. Карел почувствовал это, замял весь разговор и до конца дня больше не балагурил.

Я стал при любой возможности внимательно наблюдать за Симоном. Всё его общение с кем бы то ни было сводилось к потряхиванию головой, означающему согласие с поручением, и простому мычанию. И тяжелее всего мне теперь давалась не работа, а ужин за общим столом.

Мой работодатель, пользуясь моим знанием немецкого языка, тешил своё самолюбие, ежевечерне высокопарно рассуждая о немецкой культурности и цивилизованности, и поносил ельцинскую Россию. Я слабо защищался, потому что Родина моя была в то время в полном развале.

На излёте четвёртой недели как-то вышло, что я появился на ферме раньше шести утра. Пройдя через зернохранилище, я открыл дверь в блок молодняка. В загоне уже орудовал тяпкой Симон. Меня он не видел. И среди визга и хрюканья я услышал членораздельные сердитые возгласы. Он злился на назойливых поросят, вертящихся под ногами, и совершенно внятно, без мычания ругал их.

Возможно, это моя фантазия, но мне показалось, что в его речи проскакивали русские слова. Взволновавшись, я подбежал к нему. Мне давно было понятно, что его русское имя Семён:

— Семён. Я русский, Семён, война давно кончилась, мы победили. Я приехал сюда сам, на работу.

Когда он обернулся на мой окрик, я успел заметить разумный свет в его глазах, который сразу сменили испуг и глуповатое полу-улыбчивое выражение лица. Он замычал, утвердительно покачивая головой.

— Семён, дорогой, я слышал, как ты разговаривал. Не бойся меня. Я русский. Война давно кончилась. Мы победили.

Никакой реакции.

— Семён, я не пленный, я сам приехал в Германию на работу. Не бойся, поговори со мной…

Он никак не реагировал.

— Гитлер капут, — добавил я от отчаяния.

Семён отвернулся и продолжил сгребать в стенные щели навоз. Я страшно расстроился. В течение всего утра я корил себя за поспешность. Нужно было прислушаться к его речи, понять, убедиться, а я его спугнул.

За день я умудрился пару раз пересечься с Семёном и осторожно, без напора, пытался разговорить его. Всё безуспешно. Ничего не вышло и в последующие дни. На четвертое моё воскресенье, к вечеру появился «фольксдойче» Николай, устроил скандал фермеру за низкую оплату работы и забрал меня от них.

Полная сумка пива разрядила обстановку, мы не ложились до утра. Этой ночью я рассказал Николаю про Семёна. Он рассердился, ещё больше ругая фермера, называя его эксплуататором и грозя сдать его в полицию. Похмелье для меня было грустным. Денег заработал мало. В России нужно было возвращать долги, в которые я влез, приобретая немецкую визу…

Николай нашёл «шабашку» на стройке дома немецкого офицера. Ганс, довольно молодой профессиональный военный, растерянно моргал глазами, когда я через два часа сдал ему готовую работу. За два дня он заплатил мне почти триста марок. Ганс хвалил меня, был искренним и довольным. В моей памяти отпечатались слова Николая:

— Сволочь твой фермер, без стыда и совести. А Ганс заплатил тебе сам по совести. Вот он — человек.

…Далее случились неприятные события в моей семье, из-за чего я был вынужден вернуться в Россию…

Сегодня я очень сожалею о своём невнимании, бездеятельности, а может быть, и слабости. О том, что не сделал никаких попыток, чтобы вызволить своего соотечественника. Истерзанного в гестапо защитника Отчизны — русского лётчика по имени Семён, которого кто-то так и не дождался домой, получив (как и бабушка на моего деда) почтовый бланк с формулировкой «Пропал без вести». И несмотря на то, что я понимаю, никому не было бы до него дела в лихих 90-х, совесть моя неспокойна.

Прости меня, русский человек, безвестный лётчик Семён.

И я никогда не прощу бессовестного немецкого фермера, который, используя в конце ХХ века труд бывшего узника концлагеря, вещал мне за ужином о немецкой цивилизованности и культурности.

Александр Лыгин.